Социопатология безверия
Православное понимание веры, что подтвердит любой священнослужитель, заключается в ощущении реальности невидимого. Это восходит к Евангелию (в послании к евреям святого апостола Павла, гл.11, дано определение понятию «вера»: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом»).
Обратим внимание, что православное понимание отнюдь не ограничивает веру только верой в Бога, его ангелов и святых. Реальность невидимого (и при этом «неслышимого», «неприкосновенного» - т.е. недоступного органам чувств) относится не только к миру духов. Абсолютно невидимы и неощущаемы никаким физиологическим способом дом, который ещё не построен, дорога, которая ещё не проложена, книга, которая ещё не написана, открытие, которое ещё не совершено.
Означает ли это, что непостроенный дом и ненаписанная книга – предметы несуществующие, иллюзорные, химерические? Конечно же нет. РЕАЛЬНОСТЬ НЕВИДИМОГО, собственно, и делает человека человеком. Именно РЕАЛЬНОСТЬ НЕВИДИМОГО заставляет крестьянина засыпать зерно землей в убеждении ещё несуществующего будущего урожая (которого, кстати, очень может и не быть, особенно в нашей зоне рискованного земледелия!). Именно РЕАЛЬНОСТЬ НЕВИДИМОГО и ничем телесно не ощущаемого дает человеку основание строить прежде никогда не существовавшие конструкции.
Это прозвучит жутко для атеистов, но источником человеческого движения к чему-то новому всегда является ВЕРА. Вера в православном понимании данного понятия необходима для жизни человека, безверие же оказывается по нашей классификации тяжелой социальной психопатологией, болезнью разума.
Почему человек сеет хлеб, а обезьяна не сажает банановые травы? Потому ли, что обезьяна не любит бананы? Нет, обезьяна очень любит бананы, но только те, что УЖЕ даны ей в ощущении, уже преподнесены ей материальной реальностью. Видеть же РЕАЛЬНОСТЬ НЕОЩУЩАЕМОГО обезьяне не дано. И потому никакого производительного хозяйства животные не создают, они питаются подножным кормом.
Означает ли это, что и человек без веры (без способности воспринимать реальность физиологически не ощущаемых вещей) перейдет к подножному корму, к ленивому поглощению того, что УЖЕ есть без всякого стремления к тому, чего ещё нет? И при таком его поведении никогда уже не будет?!
Социопатология (наука достаточно строгая) отвечает на это утвердительно. Это не чьё-то мнение или желание, а результаты социологических замеров. Впрочем, замеры не отвергают и апологеты атеизма, сами диагностирующие чудовищную деградацию побудительных мотивов в обществе угасающей веры и религиозности (того или иного типа).
Стремительное снижение подвижности в таком обществе с ужасом описывали выдающиеся апологеты советской (атеистической) цивилизации. Например, С. Кара-Мурза(1), И.Ефремов(2), А.Зиновьев(3).
Сейчас то, о чем с тревогой писали философы, стало обыденной реальностью: полное физическое и умственное торможение, социальный аутизм(4).
2. «Будет каждому по вере его». О чем речь?
Само по себе социальное движение очень пропорционально с мерой, степенью, величиной человеческой веры. Вера с горчичное зерно, как нам известно, позволяет двигать горами. Но и просто для того, чтобы пойти в булочную за хлебом, человеку тоже требуется какая-то степень веры, пусть и самая минимальная. Необходимо верить, во-первых, в то, что голод, которого пока ещё нет, придет позже, если не сходить. Необходимо верить в то, совершенно неочевидное, что завтра (если покупаешь хлеб на завтра) будешь жив.
И приходится в этой вере опираться не на физиологическую реальность (которой вовсе и нет под рукой) а на разного рода аналоги ситуации: аналогичные случаи в прошлом, аналогичные случаи с другими людьми. Это очень похоже на религиозную веру: мы не видели ангелов, но тысячи святых видели их, и разговаривали с ними, следовательно (аналоговое мышление) и мы при определенных условиях можем увидеть ангелов.
Когда молодой человек начинает заниматься накачиванием мускулатуры, он тоже не имеет будущих мускул в наличии. Он исходит из такого же аналога: ДРУГИЕ прошли этим путем, и у них получилось. Значит, и у меня получится.
Это утверждение «значит, и у меня» - суть есть вера, а не знание и не опыт. Любой здравомыслящий человек понимает, что далеко не каждый, тренировавшийся в «качалке» станет Шварцнегером. Никакой очевидности в том, что путь других приведет человека к тому же результату, что и у других, нет и быть не может. Это – следствие веры, опирающейся на примеры других верующих (кто-то первый начал же упражнениями наращивать макулатуру, не опираясь на пример других).
Религиозная вера отличается от этой веры только тем, что гораздо более возвышена и гораздо более многомерна. Однако по сути, схема верования (ощущение РЕАЛЬНОСТИ НЕОЩУТИМОГО, недоступного текущему опыту, не проверяемому прощупыванием) – в сущности, одна во всех случаях веры.
Таким образом, социальное понятие движения (к какому-либо результату) всегда опирается на ту или иную веру (иногда в Бога, иногда в коммунизм или ещё что-то). Почему так происходит? Все очень просто, в данном конкретном случае никакой мистики нет.
Все данное нам в ощущении УЖЕ существует, и не нужно социального движения для его получения. Банан, который сорвала обезьяна, УЖЕ вырос сам собой, и пыльца, которую собирает пчела, уже сама собой образовалась. Все же, что требует движения для своего получения – в ощущениях нам не дано. Или временно (как непостроенный дом), или вообще навсегда (как истина, про которую все знают, что она недоступна, но не перестают её искать).
В частности, детоубийство через аборт производится только неверующей матерью. Если бы мать могла увидеть невидимое – то, как её ребенок смеется, играет погремушками, сидит за учебниками, помогает ей по дому – если бы у неё был орган веры, помогающий заглянуть в будущее – ни одна мать не решилась бы на детоубийство!
3. Неподвижность коллективного разума. Формы.
Но то, что не дано в ощущениях – для неверующего человека не существует. Это для неверующего – безумная химера. Поэтому возможны три модели поведения неверующего человека, каждая из которых разрушительна для общества.
1) Социальное неделание, социальная неподвижность, растительное, бесцельное существование, которое мы называем «социальный аутизм» (См. соответствующую статью автора). Примеров перед глазами – море! Кто не встречал тунеядцев, застывших с бутылкой пива у телевизора, неспособных прокормить даже самих себя – не то, что семью?! Кто не встречал социально-парализованных людей, лишенных всякой инициативы, всякого желания, полностью поглощенных бездельем, как бы спящих на ходу?
2) Принудительное движение, когда человека неверующего заставляют двигаться (работать, думать, искать и т.п) палкой. Как дрессированный медведь в цирке, за избавление от ударов или кусочек сахару, неверующий производит заказанные дрессировщиком движения, не понимая их внутреннего смысла и их места в общей цепи событий. Когда же смена окончена, неверующий человек вздыхает облегченно – «отмучился».
Именно здесь корни отмеченного Иваном Антоновичем Ефремовым пандемического нашествия НЕДОБРОСОВЕСТНОСТИ на молодёжь. Фанатик, строя храм, строит именно храм, и не нуждается в надсмотрщике с палкой. Неверующий, строя тот же храм, просто перемещает тяжелые камни, и стремится при любой возможности (надсмотрщик отвернулся) избавится от груза.
Когда кровавая клякса неверия и скепсиса расползается в обществе все шире, то НЕДОБРОСОВЕСТНО начинают исполнять свою работу не только рабы, но и их надсмотрщики (им ведь тоже не в радость быть постоянно бдительными, они тоже, опершись на свою палку, впадают в социальный аутизм!).
В итоге храм, на строительстве которого халтурили как рабы, так и надсмотрщики, и даже архитекторы, рухнет. Так рухнул колосс СССР…
3) Возможен и такой вариант поведения неверующего человека, как ЗОМБИРОВАННОСТЬ. Зомбированность – мертвая схема раз и навсегда утвердившихся в психике действий, не реагирующая на изменение обстановки. В ситуации зомбированности надсмотрщика с палкой заменяет ПРИВЫЧКА. Это отработанное действие, внедрившийся в сознание инстинкт – как у пчелы, которая собирает пыльцу, но не знает – зачем?
4. Проблемы национальной безопасности.
Давайте зададимся вопросом: что такое государственный аппарат? Государственное управление? Наконец, само государство? Как мы разделяем государство – и его врагов? Они ведь не только снаружи периметра границ, но и – каждому понятно – внутри ТОЖЕ. Так кто же представляет государство, кто – покоренное безвольное стадо, а кто – врага?
Назначенный чиновник, госслужащий в том или ином ранге? После деятельности Горбачева и Ельцина – госслужащих самого высокого из возможных рангов – говорить о совпадении государства и его формальных носителей просто смешно. Всякому ясно, что враг государства может пробраться в госструктуру, на госслужбу, и даже подняться на самый верх карьерной лестницы. Государством он от этого не станет, и врагом государства не перестанет быть…
Может быть, государство – это совокупность граждан? Снова нет: граждане в большинстве своем, как это часто бывает, живут своей обывательской жизнью, и вообще не думают о глобальных государства. У большинства обладающих гражданским статусом – свои узкие заботы, мелочно-бытовые расчеты. Это большинство может, как в 1991 году, проснуться в другом государстве – и даже не заметить этого. Пик бунтов гражданского общества приходится на 1993 год – когда Ельцин начал разорять семейный бюджет граждан, а не на 1991 год, когда Ельцин разрушил прежнее государство.
Рассмотрев все возможные варианты, мы уверенно скажем: государство – это государствообразующая идея. В самой сердцевине катушки – она, как стержень. Именно на неё накручиваются, как на катушку – идеологические, силовые, специальные, социальные и прочие службы государства. Именно она дает ту гравитацию, которая удерживает вместе большие массы людей, не дает им хаотически разлететься по бескрайнему социальному космосу.
Наличие государствообразующей идеи необходимо и тогда, когда применяется государственный террор. Дело в том, что кроме жертв террора есть и его исполнители, и его начальники. И если они не мотивации делать свое дело, то и делать его не станут. Карательные органы в безыдейном государстве либо разбегутся, либо превратятся в банды (из коих, впрочем, тоже постепенно будет выделяться какая-то новая идея, объединяющая множество банд в единую.
Носители идеи государства (или этнической идеи государствообразующего народа, что одно и то же – народ так же собиратся в общность с образованием духовной близости и разделенных членами общности ценностей) – и есть само государство.
Функционирование госаппарата возможно только при способности огромной массы людей синхронно мыслить и синхронно оценивать ситуацию. Если этого нет, то указ сверху либо не будет выполнен вовсе, либо будет выполнен так, что лучше бы не выполнялся. Человек, внутренне не согласный с приказом, всегда имеет возможности при исполнении извратить суть приказанного.
С устранением носителей идеи государства, этих неоплачиваемых контролеров-энтузиастов, устраняется, собственно и само государство. Штатные же охранители (госслужащие) должны либо разделять государствообразующую идею, либо превратятся (за счет своих возможностей и вооружений) в катализаторы распада страны. И это видел постсоветский человек во всех деталях…
Гибель государствообразующей идеи не всегда происходит в один день с гибелью государства. Грандиозные размеры такого явления, как государство предполагают довольно длительные (с точки зрения истории, впрочем, краткие) процессы СОЦИАЛЬНОЙ ИНЕРЦИИ. Привычка, формирующая зомби-гражданина, некоторое время ещё будет выводить его на привычные дела, даже если разбежались контролеры.
Однако в общем и целом рассыпание государства следует признать неизбежным, если только в период инерции не возникнет и не охватит массы пандемически какая-нибудь новая государствообразующая идея. В этом – единственный шанс выжить для государства, разваливающегося в процессе инерционного, постидейного движения.
В момент ослабления бесспорности для масс государствообразующей идеи (не говоря уже о её гибели) государство становится легкой добычей для всякого рода социальных хищников и паразитов. Это можно сравнить с грабежом кают на тонущем корабле: люди ищут шлюпки, спасаются, и потому никому нет дела до сохранности замков или имущества в каютах.
То же самое можно сказать и об этносе. Лишенный связующей психически общности мышления, этнос превращается в охлос (толпу), управляемый самыми низшими (стадными) животными инстинктами, которые в ситуации утраты веры погибают самыми последними. Конечно, человек полностью обезверенный, откажется в итоге и от пищи, и от секса. Однако это будут последние сданные им бастионы движения перед уходом в полный социальный аутизм, ознаменованный полной неподвижностью.
Исчезновение двигателя (веры) приводит к остановке всей системы социального движения: к параличу трудовых, культурных, познавательных потребностей массового человека. Остановка же всякого социального движения приводит к распаду социума, разрушению задействованных при движении СВЯЗЕЙ.
В таком состоянии общество погибнет и само по себе. Но более вероятно, что до последних стадий ему дойти не дадут агрессивные соседи. Очень важно помнить правило: в столкновении ФАНАТИКА СО СКЕПТИКОМ ВСЕГДА ПОБЕЖДАЕТ ФАНАТИК.
В современной РФ мы наблюдаем именно такую ситуацию. Ничтожный с точки зрения количества своего, силы и образования, с точки зрения знаний и навыков Северный Кавказ фанатически атакует огромную, образовательно и технически многократно его превосходящую, но рыхлую от скепсиса русскую массу. И – выигрывает раунд за раундом.
Всегда ли русские были такими? Нет, не всегда. Когда-то православные фанатики теснили горцев, а не наоборот, как сейчас, благодаря чему и возникли Краснодарский и Ставропольский края. Технически с тех пор русские стали только сильнее: появились новые совершенные виды оружия. И в образовательном отношении тоже стали сильнее: в царской России большинство населения вообще было неграмотно.
Однако все это - ничто, если этнос разъедаем «червями сомнений». Скептицизм, сталкиваясь с фанатизмом (тех же ваххабитов) пасует и гибнет. Об этом следует помнить всем, но особенно тем, кто против преподавания Закона Божьего в русских школах…
А. Леонидов (Филиппов),
Зав. Кафедрой ЕврАПИ
Специально для НСН «Венед»
СНОСКИ:
(1) - С.Г. Кара-Мурза о молодых людях 70-х годов: «...Мне кажется, что многие из новых поколений молодежи не желали идти в поле потому, что боялись взглянуть правде в лицо - их тело не желало работать, делать усилия, радоваться усталости. Оно от этой усталости страдало. И это был признак какого-то угасания. Люди не хотели видеть, как что-то отмирает в их молодом теле. Как угасает воля к жизни, какой-то важный инстинкт.. Может, странно покажется, но в этом было угасание и советского строя. Эти люди хотели, чтобы этот строй сгинул, чтобы не ездить им в колхозы, не трогать рукой землю и сено, не служить в армии. Эти люди хотели такого строя, чтобы он оставил их в покое, дал расслабиться у дешевого телевизора с бутылкой дешевого плохого пива в руке. Чтобы он дал им умереть. После 1991 г. люди стали быстро умирать. Это, конечно, результат реформ - бедность, безысходность и т.д. Но я думаю, есть и еще одна невысказанная вещь - этот строй разрешил умирать. А советский строй этого не разрешал. Но тогда, конечно, никто ничего такого не думал.
(2) - Иван Антонович Ефремов в письмах 70-х годов неоднократно жалуется на массовую НЕДОБРОСОВЕСТНОСТЬ молодых людей того времени, которые все больше и больше работают только из-под палки, только под жестким контролем, и при отсутствии жесткого контроля немедленно перестают исполнять свои прямые обязанности.
(3) - В интервью Александру Беззубцеву-Кондакову Александр Зиновьев сетует на прогрессирующую апатию молодёжи: «В советских коллективах следили за воспитанием молодежи, за ее моральным поведением, а сейчас контроль общества разрушен, ослаблена семья». Будучи атеистом, Зиновьев приходит к выводу о необходимости веры для движения человека в любом направлении и самого себя называет «верующим безбожником».
(4) - Свидетельство 2010 года, газета «Истоки»: : «Красивый молодой человек из семьи потомственных педагогов смотрел на меня скучающим взглядом.
- Скажи, Сережа, в каких музеях в Уфе ты побывал в последнее время?
- Я не хожу в музеи, мне это неинтересно.
- А что тебе интересно? Чем ты любишь заниматься?
- Да ничего. Больше всего сижу за компом, но и то... от нечего делать.
- А книги, а музыка, а путешествия, друзья, наконец?
- Я не люблю читать и не читаю. Друзья... ну, так, гуляем иногда.
- А ты бы хотел что-нибудь изменить в нашем далеко не совершенном мире?
- А зачем? Кому надо - тот пусть и меняет. Это не мои проблемы.
Диалог меня потряс своей абсолютной безысходностью. Мальчишка говорил честно, это не было напускной бравадой подростка - ему действительно было неинтересно жить. Прошлого своей земли он не знал и не хотел узнать. Красота не трогала его души. О том, для чего живет, - не задумывался. Высшее образование для него - мечта его родителей. Вот оно: растение без корней, человек без будущего».