Важной особенностью финансирования индустриального мира (среди которого прошла вся моя жизнь) является неоднородность отраслевой финансовой базы. Потребляемые ресурсы вполне отчетливо разделимы на три основных категории ( о подкатегориях говорить пока не будем – не формат статьи).
1. Сущностная модернизация индустрии
Первая категория – это уничтожающее, аннигилирующее ресурсы потребление, способствующее их сокращению и в перспективе исчезновению.
Вторая категория – это безущербное потребление, способствующее устойчивости имеющейся ресурсной базы и склонное к застойно-циклическим процессам воспроизводства.
Третья категория – это кажущаяся парадоксальной, но на деле самая оптимальная форма потребления ресурсов – потребление, способствующее росту потребляемого.
Давайте возьмем простой и детский пример; Если я порвал книжку, то я пошел путем аннигиляции интеллектуального (впрочем, и стоимостного тоже – ведь книжка чего-то же стоит!) ресурса. Если я просто прочитал книжку, и поставил её обратно на полку, то я употребил ресурс без ущерба и без прироста. Если я, прочитав книжку, стал цитировать её, делать выписки из неё, строчить отзывы и рецензии на неё, то я увеличил потребленный ресурс.
Так вот что самое важное: современная экономическая теория вообще не знает деления прибыльности на аннигиляционную, циклическую и прогрессивную. Скажи в приличном экономическом обществе словосочетание «прогрессивная прибыль» - так ведь засмеют!
Монетаризм, который нынче правит бал, исходит из того, что «деньги не пахнут». Юриспруденция немного вклинивается в эту благостную картину, разделяя прибыль наркобаронов и водочных королей на законную и незаконную (хотя один Бог знает, где тут логика деления!), то есть юриспруденция признает, что прибыль бывает социально-полезной, социально-терпимой и социально-вредной. Но экономика и юриспруденция – это, ребята, разные факультеты…
В финансировании индустрии сегодня встретились две тенденции, и обе они играют на понижение индустрии в системе приоритетов монетаризма. С одной стороны, чем «индустриальнее» индустрия, чем дальше ушла она от мануфактуры и кустарей, тем больших капиталовложения и на более долгий срок она требует. Окупаемость авиационных проектов – 20 лет, космических – может доходить до 40 лет и т.п.
Но это – старая беда, с которой худо-бедно мир индустрии столкнулся ещё в 19-м веке, и худо-бедно научился справлятся. Новая беда посерьёзнее будет: капиталовложения велики, окупаемость долга, но и период послеокупаемой прибыльности оборудования за счет НТР регулярно сокращается, имеет тенденцию сжатия…
Оборудование в условиях НТР начинает устаревать порой даже раньше достижения окупаемости самого себя, и чем сложнее, дороже это оборудование, тем менее оно застраховано от такого рода беды.
Мы построили завод, начали выпуск высокотехнологической продукции, а те, кто начали в другом месте планеты на год позже нас строить аналогичный завод, заказали (за счет этой годовалой разницы) оборудование следующего технологического поколения (которого в момент проектирования нашего завода ещё и в помине не было), и все наши драгоценные технолинии стали в один миг каменным веком…
Про такое финансист скажет отраслевую поговорку: «кредит длинный, дебет короткий». Только окупаться собрались – бац, уже устарели! И какая гарантия, какая панацея может быть от этого в условиях НТР?!
Индустрия в нашем веке столкнулась с ситуацией, при которой весенние ручьи обновления подмывают ее фундамент – традиционный технологический уклад, а ветра спекулятивных операций с капиталом срывают ее крышу – длинные и венчурные капиталовложения.
Всякое финансирование индустриального развития в наше время сомнительно для инвестора, во-первых, по технологическим причинам, во-вторых – по монетарным причинам, и в-третьих – по хронологическим мотивам. Когда понятия – “долго, дешево и рискованно” – сходятся вместе (а в индустрии это и случилось) – начинаются процессы бегства капитала.
Неудивительно, что постиндустриальный мир все в больше мере подсаживается в сани регрессивного и застойного потребления, извлекает наилучшую прибыль из наихудшей прибыльности. Почему-то принято считать, что простое наличие финансовой базы обеспечивает производственный процесс, отчего экономисты-либералы постоянно борются с инфляцией (других врагов экономики не видя), а экономисты-почвенники упорно заклинают дать предприятиям недостающие оборотные средства.
Логика у либералов и почвенников, как ни странно, одна. Будут деньги – будет и производство – думают они. Разница только в том, что либералы зациклились на изготовлении т.н. хороших денег – таких, чтобы стремительно не обесценивались, и таких, за которые хотелось бы работать, а почвенники, упуская вопрос инфляционного качества денег, требуют каких угодно, любых – потому что, мол, в индустрии нет сейчас никаких...
Но я, как человек отдавший жизнь индустриальному развитию СССР и Армянской ССР, хочу сказать со всей основательностью длинного жизненного опыта; Утверждение о том, что будут деньги – будет и производство само по себе иллюзорно, независимо от его либеральной или почвеннической версии.
Тысячу раз встречал ситуацию, когда деньги есть, а производства нет, совершенно независимо, медленно или быстро инфлюируют эти деньги.
2. А что же важно?
Важно другое, совершенно другое. Если деньги обслуживают процесс растущего производства, то даже их избыток в обращении будет быстро вычерпан нарастающей товарной массой. Если деньги обслуживают процесс застойного или вовсе самоедского производства, то инфляция будет развиваться в любом случае, независимо от работы или остановки печатного станка.
Стала меньше товарная масса – ниже стала и стоимость всей денежной массы, имеющей характер служебный и обслуживающий в процессе производства. Если, как утверждал Мао Цзе-дун, винтовка рождает власть, то производство вовсе не рождает денег, как таковых. В трудах моего друга экономиста А.Леонидова убедительно описано, что природа денег – вовсе не эквивалент обмена, а милость власти. Власть, как утверждает Леонидов, может дать трудящемуся денег много, мало или вовсе не давать. На то она и власть, что милость её переменчива.
Другое дело, что переменчивая милость власти бывает умной и глупой. Умная власть, пуская деньги в оборот, выкармливает будущее, а глупая власть пожирает прошлое. Правительство имеет власть обогатить, кого вздумает (а вовсе не только того, кто достоин), но Правительство не имеет власти обмануть глубинные производственные процессы, которые на глупые раздачи денег ответят общей стагнацией и регрессом.
Обмануть можно людей – объективную реальность не обманешь. Обогащая паразитов и хищников, предоставляя им преимущественные права на потребление имеющихся ресурсов и благ, власть постепенно, порой незаметно, но пилит сук, на котором сидит. Обогащая тружеников и созидателей, власть постепенно (и тоже не всегда заметно глазу) наращивает собственную опору.
Но это все подробнее и лучше меня описал Леонидов, так что желающих углубится в макроэкономику отсылаю к его трудам. Меня же больше волнует частный вывод этой общей теории, а именно – финансирование индустрии, регрессивное и прогрессивное.
Промышленное производство автоматически нарастает за счет спроса потребителей в трех случаях. Во-первых, если мы делаем что-то дешевле других. Во-вторых, если мы делаем что-то качественнее других. В-третьих, если мы делаем такое, чего другие просто не могут сделать – у них нет базы, нет квалифицированных кадров, нет соответствующих технологий и др.
Когда мы, индустриалы, делаем что-либо дешевле других? В том случае, если имеем под рукой дешевые относительно других стандартные компоненты производства. Что такое стандартные компоненты производства? Это такие компоненты, которые не пропадают с разорением одного из видов производств. Такие компоненты, которые могут быть использованы как производителями разных отраслей, так и злостными конкурентами с равным успехом.
Поскольку колонизация Луны отложена, то все производства стоят на земле. Стоимость земли и земельного налога – чем выше, тем регрессивнее: упущенная прибыль общества здесь всегда больше, чем непосредственно полученная сумма. Всем производствам нужна электроэнергия. Дайте копеечный киловатт, и инвесторы всего мира переедут к Вам, потому что зачем им лишние издержки с дорогой энергетикой?
Возьмите бензин. Возьмите кирпич. Возьмите транспортные артерии и перевозки. Производства рождаются, живут и умирают, но их рождения или смерти ничуть не меняют потребности в этих универсальных компонентах ЛЮБОГО производства.
Возглавляю энергетическое предприятие, поэтому возьму для примера энергетику, хотя на её место можно подставить любой другой универсальный компонент. Если я генерирую электричество, то в каком случае моя прибыль прогрессивна? В том случае, если за счет снижения стоимости электроэнергии я увеличиваю её отпуск.
За счет удешевления продаю больше – следовательно, вместе с собственной растущей прибылью предусматриваю общий рост прибыльности национального хозяйства. Отсюда и определение регрессивной прибыльности: если стал добирать прибыль за счет роста цены на универсальный компонент производства, то мой личный рост означает вампирическое поглощение производственного потенциала общества.
Это правило действует только на универсальных компонентах. Скажем, нелепо было бы портить «роллс-ройс» снижением цены или выбрасывать на рынок дешевые алмазы, роняя не только мировые цены, но и стоимость собственного алмазного фонда.
Индустрия очень четко делит ресурсы производства на два вида, а современная экономика не хочет этого видеть: на частные предметы и общие предметы, они же – предметы общего пользования для всех производителей.
Любое производство – если мы хотим его иметь – нуждается в универсальной элементной базе. Именно создание и подпитка, совершенствование этой базы – ключ к развитию индустрии.
3. Постиндустриальное общество – реалии развития
У нас очень много говорят о постиндустриальном обществе (оно же информационное), переход к котором осуществляется в наши дни (не думаю, что в СНГ, но в мире - да). Особенно любят ссылаться на постиндустриализм разные «начальники режимов» СНГ, те, кто разменяли общее благополучие на личное процветание. Само слово «постиндустриализм» греет им душу, как бы дает индульгенцию за ту чудовищную деиндустриализацию, которую они преступно организовали с 1988 по 1998 гг.
Должен их сразу же огорчить: информационная, она же постиндустриальная эра вовсе не предполагает деиндустриализации, как им это по безграмотности привиделось. Напротив, постиндустриализм правильнее было бы называть гипериндустриализмом. Чтобы было понятнее, объясню простым примером. В XVIII веке для прокорма страны требовалось не менее 80% населения занять в сельском хозяйстве; и это не отменяло голода, нехватки продовольствия, социальной дистрофии и пр.
В конце ХХ века наиболее развитые страны мира могли прокормить себя без голодовок и физиологической нехватки белков, жиров, углеводов силами... 5-2% населения! Это ведь не значит, что общество крупнотоварного, машинного, высокотехнологичного сельского хозяйства стало «деаграрным». Оно стало гипераграрным, поскольку выработка на каждого агрария, занятого в производстве продуктов питания, выросла в тысячи раз!
Почему же возникает иллюзия, что сельское хозяйство (на самом деле бесконечно более развитое, чем в средневековье) исчезло? Потому что наши наблюдатели-обыватели привыкли мерить труд не трудом, а потреблением. Постаграрное общество (оно же индустриальное) - это понятие не экономическое, а социальное. Общество стало казаться постаграрным потому, что в агросфере требуется теперь за счет науки и техники на порядок меньше рабочих рук, и она социально невелика. Очень производительна, но ДЕМОГРАФИЧЕСКИ населена негусто. Отсюда и иллюзии...
Постиндустриальная эра - то же самое, только в мире индустрии. Это не уход индустрии из жизни, а, наоборот, такое высшее развитие индустриальной производительности, которое позволит, как и в сельском хозяйстве, большинству населения попросту встать и уйти с заводов. И позволит, как я выразился, и заставит - потому что прежней численности персонала будет не нужно...
В чем же заключается новизна информационной-постиндустриальной эры? Не в том, конечно, что промышленное производство, развиваясь, требует все меньше рабочих рук, все меньше чернорабочих, все меньше людей может и хочет разместить на тучных хлебах своей занятости. Это, как раз таки, было всегда. Вспомним немецкий стих начала ХХ века: «...автоматы пришли из Берлина/ теперь нужно меньше рабочих рук/ вставайте за обе машины». Вспомним индийских ручных ткачей, которых уморил механический ткацкий станок, привезенный из Англии.
Индустриальное развитие шло с одной и той же тенденцией, что в доиндустриальную, что в индустриальную, что в постиндустриальную эпохи. Тенденция эта такова: 1. Облегчение труда через полезное приспособление => 2. Возможность сделать больше традиционного продукта => 3. Отмена необходимости прежнего числа работников, производящих традиционный продукт => исход «лишних людей» либо в смерть и гибель, либо в производство нового продукта. Однако новый продукт вскоре становится стандартным, традиционным, и тогда см. пункт 1 индустриальной тенденции...
В мире идет постоянное состязание между ФОРМАМИ ПРОИЗВОДСТВА и ВИДАМИ ПРОИЗВОДИМОГО. Совершенствуясь, формы производства выдавливают людскую массу за проходную заводов и фабрик, но новые виды производимого разбирают эту выдавленную социальную массу и вовлекают её в новый производственный процесс.
Все это старо как мир и, повторюсь, никакого отношения не имеет к постиндустриализму. Постиндустриализм как явление социальное, а не производственное - это эпоха такого развития производительных сил, когда человечество отказывается равнодушно смотреть на массу высвобождающихся на производствах людей и решает найти им гарантированное занятие и заработок. Если прежде судьбу «лишних людей» решали слепая судьба и инновационный предприниматель, то теперь их судьба - зона заботы и ответственности всего общества.
Но, поставив социальную проблему именно таким образом, постиндустриализм не может уйти и от экономической проблемы: «лишних» все больше и больше, оптимизация производства позволяет буквально заваливать всеми мыслимыми продуктами силами очень небольшого числа людей.
4. Жить для работы или работать для жизни?
Если в низкоразвитых обществах рабочие и крестьяне составляли подавляющее большинство населения (и, как вы понимаете, не от хорошей жизни, а просто потому, что иначе было нельзя), то в постиндустриализме есть шанс оставить в полях и на заводах ничтожное меньшинство.
Что тогда делать большинству? Паразитировать? Отчасти да, такое решение проблемы выдвинули уже все известные нам высокоразвитые государства. Придуманы миллионы вакансий, которые, мягко говоря, не очень нужны и которые, вполне могут быть сокращены без ущерба для производства. На этих вакансиях трудятся миллионы выпущенных фабричным молохом «лишних» людей. Им придумывают труд, чтобы не развращать бездельем и чтобы немногие оставшиеся на фабриках не слишком им завидовали.
Здесь мы можем вспомнить советскую теорию «свободного выбора профессий» и «поиска занятия по душе». Здесь же помянем и американскую традицию «вэлфера», т.е. выплаты неработающим, чтобы они не умерли и продолжали не работать, американский «малый бизнес», поглотивший более половины населения США, но при этом по сути своей убыточный, финансируемый правительством США (какой же тогда это бизнес?!) в угоду теории, что «люди должны где-то работать». Много что можно вспомнить, размышляя о гуманном отношении к высвобождаемым производством людям.
Но любому человеку понятно, что такого рода схема тупиковая. Она порождает не постиндустриальное, а потребительское общество болота чудовищной социальной и психо-физиологической деградации личности. Идея постиндустриализма в другом.
Эта идея заключена в неисчерпаемости научно-технического поиска, в который вовлекается все большее и большее количество людей. Иначе говоря, постиндустриализм - это учение о социуме, в котором подавляющее большинство населения работает на сокращение вакансий в индустрии и сельском хозяйстве за счет их совершенствования.
Возникает система, в которой индустрия есть переменная, сумма продукции которой стремится к бесконечности, а сумма персонала - к нолю. Вот эта обратная пропорциональность уровня научно-технической вооруженности производства его потребности в людях и называется постиндустриализмом.
Никакой другой информационной эры не будет. Выдающийся русский философ А. Зиновьев справедливо развенчивал мифы об информационном обществе, замечая, что люди никогда не будут сыты информацией, никогда не смогут в неё одеться или в ней жить. Как бы ни важна была информация в будущем, всегда должно быть в избытке и масла, и хлеба, и тканей, и машин, и механизмов, и домов. А их нужно кому-то делать...
Конечно, можно спорить с основным пафосом постиндустриализма. Можно указывать, что ситуация, в которой рабочие и крестьяне составляют 1% населения, а ученые, исследователи и естествоиспытатели - 99% - утопия. Что большинство людей не способны к самостоятельному сложному творчеству...
Но постиндустриализм нарисовал ту перспективу, которую смог. Не будем требовать от него слишком многого. Он попытался найти выход из той мрачноватой ситуации, при которой потребности человечества ограничены, а возможности постоянно техно-энерго-вооружаемого производителя - нет. Если так дальше пойдет, то один-единственный оператор, запустив с центрального пульта тракторы-роботы, сможет накормить всю страну. Если так развиваться дальше (ха-ха-ха! - в сторону стран СНГ, которые «дальше развиваются» совсем в другую сторону), то один-единственный металлург с центрального пульта управления сможет выплавить стали на нужды всех отраслей. Куда остальных девать?!
Потребительское общество имеет свой дегенеративный ответ на вызовы перманентного сокращения производственной потребности в людях. Этот ответ - наращивание потребностей (теперь уже все больше омерзительных, противоестественных и надуманных) параллельно росту производственных возможностей.
Попытка сделать человеческие потребности столь же безразмерными, что и человеческие производительные способности, на практике проявляется в патологизации социума. Академик Э. Байков многократно и справедливо указывает в своих трудах: основное направление инновационного процесса в мире уходит в сторону от человеческой природы, от человеческой физиологии, от человеческого естества. Задача наращивать и разнообразить потребление делает его бездумным, бессмысленным, вредным как для физического, так и для психического здоровья людей и чудовищно ресурсно-энерго-затратным.
Отсюда выход или в светлую утопию постиндустриализма - в которой лишние люди уходят с производства делать лишними оставшихся там, или мрачная фантасмагория деиндустриализации, возвращение на улицы Эривани традиционного ослика вместо машин. Архаизация делает производство примитивным, а потому и более емким для приема на черную работу.
В любом случае - постиндустриализм и деиндустриализация, как Запад и Восток, вместе им не сойтись...
Вазген Липаритович АВАГЯН,
Все статьи автора на НСН «Венед»