Экономика национального примиренияРыночные страны – очень разные. Настолько разные, что в 1979 году, например, отличие рыночных США от административно-командного СССР было существенно ниже, чем отличие тех же рыночных США от рыночных Эквадора, Бразилии или Таиланда.
Рынок присутствует, как институт, в Люксембурге и в Бангладеше, в Дании и в Чаде, в Австрии и в Румынии. А есть ещё промежуточные варианты – например, Португалия. И не Бельгия, и не Колумбия, а что-то среднее между ними по уровню жизни…
Рынок, как институт, не препятствовал самым высшим взлетам хозяйственного развития; но он же, как институт, не препятствовал и самым страшным ямам национального падения. Рынок окормлял успех, и рынок же равнодушно взирал на агониальные судороги «конченных» экономик…
Так в нем ли дело? Или он – только случайный элемент, посторонний свидетель, просто фасад здания, за которым спрятано что-то, гораздо более важное, чем он сам? Может быть – развитие или деградация системы идут независимо от него, и он лишь декоративный элемент?
Почему рыночные страны столь отчетливо разделены на два типа: с развивающейся социальной системой и с деградирующей социальной системой? Вторые раньше называли «развивающимися», сегодня зовут «конченными», но суть не меняется: им, 2-го типа странам, рынок счастья не принес, и отнял то, что было до него…
Давайте внимательно рассмотрим эти вопросы, которые, согласитесь, отнюдь не праздные для нашей страны, застрявшей в состоянии «рыночных реформ» уже на 20 лет, как подросток в заборе: ни туда, ни обратно.
Рынок есть система обращения. Великий американский экономист Д.М.Кейнс подметил, что при обращении денег их число на рынке убывает, и необходимо «доливать» денежной массы, потому что по мере оборотов все меньше и меньше становится покупок. Объяснения этого закона у Кейнса довольно узки: Кейнс полагал, что это – неискоренимая психология накопительства, человек «под влиянием здравого смысла» все время пытается вывести часть денег из оборота «в чулок».
Кейнс замкнулся на финансовой сфере, мы же попробуем взглянуть шире: на оборот, как на финансово-производственный цикл. Мы включим в оборот не только условные знаки (деньги), но и материальные блага, которые тоже ведь вращаются в системе обращения, из рук в руки, каковой рынок, безусловно, является.
И тут мы отчетливо понимаем: ЛЮБАЯ СИСТЕМА ВРАЩЕНИЯ ИМЕЕТ ТЕНДЕНЦИЮ К ТОРМОЖЕНИЮ! Это – безусловно и бесспорно. Нет на свете такой карусели, раскрутив которую, можно было бы больше никогда её не подталкивать. Кстати, эта необходимость постоянного поддталкивания не отрицает пользы карусели, её функционального значения как детской игрушки. Но без постоянного притока энергии извне карусель – бесполезна.
Возьмем уровень абстракции выше: любой замкнутый цикл неизбежно распыляет часть своей энергии движения и угасает. Всякое устройство быстро или медленно, но остановит вращение. Поэтому для любого цикла обращения вокруг любой оси нужна ВРАЩАТЕЛЬНО-ВОВЛЕКАЮЩАЯ СИСТЕМА. Классический же рынок обмена товарами и услугами – вращательная система. Сам по себе классический рынок товарооборота лишен разгоняющего эффекта, который в экономике именуется «субвенциональными(1) факторами».
Нет субвенций производству – нет роста производства. Для того, чтобы оборот ускорялся, а не замедлялся, нужно постоянно вливать бесплатные для производителя блага – новые земли, новые месторождения, новые технологии, зачастую даже – новых рабов, захваченных в бою и трофеи грабежа. Именно так мы ставим вопрос, творчески развивая Кейнса, который сосредоточился лишь на необходимости вливания новых условных знаков – денег.
Между тем, историк Бродель отмечал, что «Запад построил себя из материала колоний», и писал, что на рыночном Западе Европы голод и нищета не прекратились до эпохи массовых колониальных вливаний. Этот взгляд шире кейнсианского, он отдает отчет в том, что кроме условных знаков нужны и реальные товары, разгоняющие скорость вращения рыночной карусели.
Давайте для удобства понимания проблемы построим условную модель рыночного оборота. Допустим, в нашем условном селе 1 рубль движется по следующей цепочке: Мясник – Пекарь – Кузнец – Обувщик – Портной – Мясник. Таков круг оборота денежной единицы: Мясник купил у пекаря хлеб, пекарь у кузнеца – противень, кузнец у обувщика – ботинки, обувщик у портного рубаху, портной у мясника – вырезку.
Наш рубль как бы катается на карусели – от исходной точки к точке финиша цикла, которая является все той же исходной точкой. Поскольку никакой ГосПлан не регулирует этот оборот (то есть никто из покупателей не обязан, не принужден законом отдавать рубль), то возможны случайности энтропического толка.
Энтропия оборота заключается в том, что под влиянием бесконечного числа жизненных факторов кто-то в цепочке завредничал и не пустил рубль в оборот. Мы не знаем, что именно случилось, например, с мясником. Может быть, он впал в скупость, и не хочет покупать хлеба, а может, он вздумал похудеть, а мучное полнит. Может быть, он заболел, может быть – отправил сына в город, а может – припрятал рубль для любовницы… Повторюсь – мы не знаем. Но что-то случилось. Рубль от мясника не вышел в рейс.
Что же произойдет. ВНИМАНИЕ, САМОЕ ВАЖНОЕ. Любой единичный добровольный и случайный сбой в цепи оборота повлечет за собой целую цепочку совсем не добровольных и вполне закономерных сбоев в потреблении.
Мясник, может быть, и худеет, но пекарь-то худеть не собирался. Пекарю нужен противень, но мясник зажал тот рубль, на который противень планировалось приобресть. Следовательно, у пекаря без противня остановится пекарня. А кузнец тоже несчастен: он останется с ненужным противнем и будет ходить босым, потому что ему нечем заплатить обувщику. И так далее…
Конечно, наша схема очень проста, очень условна и очень линейна. Но вообразите вместо нашей схемы живую жизнь – там не одна цепочка, а миллионы. И любой обрыв в единственном месте вызывает цепную реакцию срывов, распада, порой невозобновимых утрат.
Рыночный оборот с неизбежностью начнет наращивать энтропию – как любая динамическая система, неважно, в физике ли, в биологии или в экономике. Это и есть главное, научное объяснение того, почему рынок, как система, одновременно и мотивирует производство, и демотивирует его. Стремление к прибыли, как ориентир, действительно, умножает блага на мотивацию труда; Но это же стремление к максимальной прибыли делит их на сокращение производственного персонала. Любой рыночный игрок заинтересован произвести побольше продукта; но он точно так же заинтересован произвести этого продукта побольше меньшим числом рабочих рук.
И потому мысль частного собственника работает одновременно над расширением производственных возможностей и над сокращением производственных потребностей. И чем выше в этой гонке приз успешных, тем ниже для остальных возможность получить работу с достойной оплатой. Это не просто сопутстствующие явления, это – пропорциональная зависисимость. Новатор, который сделает 1000 машин руками 100 человек, конечно же, разорит традиционалиста, делавшего 100 машин руками 1000 человек. Но вот вопрос: если 900 человек больше не нужны, то куда их девать?!
Хрестоматийные индийские ручные ткачи умерли от голода вовсе не потому, что решительно отказывались от любой иной работы, кроме своего ткачества. Они умерли потому, что другой работы просто не было. В итоге в Индии XIX века ткалось полотна все больше, а людей в живых оставалось все меньше. На основании того, что полотна сделано больше, К.Маркс объявил этот процесс прогрессивным…
К 1917 году мир подошел с великим парадоксом оптимизации хозяйства: поскольку основная масса населения была конченными нищими, то огромное количество фабричного высококачественного товара стало некому сбывать. Рыночная карусель остановилась, а кое-где и взорвалась, что нам, русским, известно более других…
Отсюда мы делаем неизбежный вывод: только при наличии разгоняющего эффекта субвенциональных вливаний рынок способен на развитие. Будь это сокровища Индии или сокровища разграбленного колонизаторами СССР – субвенциональные вливания всегда идут из постороннего рынку и рыночному обороту источника.
Ценность рынка, как мотиватора производства заключается в том, что он определяет узлы повышенной рентабельности, то есть те точки, где производить определенный продукт дешевле и удобнее, чем в других местах.
Не будем закрывать глаза на то, что плановый (директивный) оборот рубля в нашей схеме наполнил бы дома наших селян ненужными вещами. Если худеющий мясник обязан отдать рубль, купить хлеб, отказавшись от мучного – то хлеб в его доме просто пропадет, станет мусором, неизвестно зачем внесенным. То же самое касается всех участников обмена: если они не вольны в покупках, то мусора в домах станет все больше, и, следовательно, жизнь все более нежеланной.
К тому же при директивном обороте нет никакого стимула работать лучше и качественнее. Если рубль в нашей схеме вращается принудительно, то противни станут все более корявыми (а, и так сойдет!), хлеб – все чаще окажется недопеченным или подгоревшим (не графья, так съедят!), обувь – все более кривобокой и т.п.
Ужасный парадокс экономики заключается в том, что если продавец не боится покупателя – то покупатель начинает боятся продавца. Во многом из-за этого страны с плановой экономикой вынуждены были заменять экономический террор капризного покупателя политическим террором. Рынок дрессирует труд; чем страшнее работнику жить, тем лучше он, как работник, а страшнее ему становится в том случае, если работников рынку требуется все меньше и меньше…
Осознав (а может быть, инстинктвно прочувствовав) это, развитые страны Запада пришли к выводу (их очень подтолкнула в раздумьях катастрофа 1917 года), что в рыночных системах поддержание занятости должно носить ИСКУСТВЕННЫЙ, ВНЕРЫНОЧНЫЙ ХАРАКТЕР. В этом суть реформ Рузвельта по Кейнсу, а до них – реформ Бисмарка по Вагнеру и Листу. В этом же суть реформ Де-Голля во Франции и т.п.
Необходимо заблокировать прибыль предпринимателя от снижения числа работников и снижения их оплаты. Сам по себе рынок эту прибыль заблокировать не в состоянии, наоборот – он всячески её холит и поощряет рублем. Но – следует понимать – освобождение рынка труда от негативной мотивации делает рабочих свободнее, веселее, и одновременно с тем – безалабернее, халтурнее. Мотивация труда снижается. Грязный труд игнорируется, и, по всеобщему умолчанию (чуть ли не сговору) – передается гастарбайтерам. Эти бедолаги – очень сильно боятся, а потому очень высоко мотивированы в труде. Они – со своей высокой мотивацией – начинают теснить расслабившихся и привыкших к безопасности коренных рабочих…
Мы рассмотрели причины краха рыночной системы, плановой системы, и социально-ориентированной рыночно-плановой системы (последняя гибнет уже у нас на глазах в XXI веке). Причины гибели очень разные, результат один: коллапс.
Мы отчетливо видим, что вырождаются и закрытые общества протекционизма, и открытое общество. При этом смешанные общества, в которых механически сплели черты закрытого и открытого обществ, вырождаются в два раза быстрее.
Спасением может стать рассмотрение экономику через призму теории энтропии, и создание экономики гибких эвристических фильтров, цель которых – пропускать в систему внешние энергии, но отсекать поток сопутствующей внешней энтропии. Грубо говоря, энергию впускать, но не выпускать.
Простейшей моделью системы контрэнтропийного фильтра является дом. Человек вносит извне дрова, которыми топит печь, но в то же время постоянно совершенствует теплоизоляцию, чтобы тепло, внесенное извне в виде дров, не уходило бы туда, откуда пришло. Нетрудно понять, что дом вымерзнет как без дров, так и без теплоизоляции, хотя с точки зрения линейной логики они противоречат друг другу (например, дрова вносят, открывая дверь, а это нарушает теплоизоляцию).
В настоящий момент главным разгоняющим рыночное обращение фактором могут стать только новые технологии, новые научные открытия, новые разработки. Старый метод процветающего рынка процветать за счет колоний – не только жесток, но уже и технически исчерпан. Последней разграбленной «кладовой Солнца» был для Запада СССР, а больше на планете мест для такого субвенционного вливания не осталось.
Естественно, инновационный разгоняющий фактор не может быть рыночным, рыночно-мотивированным, он будет субвенцией только в том случае, если будет внешней для рыночного оборота силой.
А. Леонидов (Филиппов), специально для НСН «Венед»
(1) Субвенция – в экономике термин, означающий безвозвратную субсидию, дар для организации и становления какого-либо производства.