О недопустимой гиперболе в нашей политэкономии
«Стоимость одного товара относится к стоимости каждого другого товара, как рабочее время, необходимое для производства первого, к рабочему времени, необходимому для производства второго». «Как стоимости, все товары суть лишь определенные количества застывшего рабочего времени». Эти цитаты взяты из «Капитала» и из более ранней работы К.Маркса (а именно - Карл Маркс. "К критике политической экономии». Берлин, 1859, стр. 6). Но под ними подписались бы и Адам Смит, и Давид Рикардо, и вообще все творцы классической политэкономии и либерального современного экономикса.
Подобный подход (возникший в борьбе с крайностями экономического мистицизма и клерикализма) – сам по себе представляет крайность, и перекосил всю экономическую науку до такой степени, что она перестала как-то влиять на реальную жизнь и отражать жизненные реалии.
В чем же дело?
Экономисты XIX-ХХ веков явно и остро-полемически с кем-то спорят, но от современного читателя закрыт этот оппонент, возникает ощущение, что экономисты-атеисты спорят с пустотой. Давайте же хотя бы из любознательности восполним пробел, и реконструируем ту политэкономическую школу, с которой пустились в спор Смит, Рикардо, Маркс и последующие либерал-экономисты.
При формировании экономики, как отдельной науки, в Европе господствует принцип подчинения экономики религиозным нормам. Принято считать, что экономические проблемы – это тень проблем религиозного развития, например проблема бедности – это тень непреодоленной проповедниками проблемы душевной черствости и жадности, голод – тень насилия, изгоняющего голодных от источников пропитания и т.п.
Папа св. Григорий Двоеслов (+604) в духе греческих отцов утверждает: "Земля принадлежит всем людям вообще, и поэтому она приносит и плоды для общего всех употребления людей". Католический святой Исидор Сельвинский (+636) считает, что «общее владение всеми вещами» соответствует естественному закону, «единому для всех народов» и установленному «побуждением природы, а не каким-либо соглашением», причем, это положение стало общеупотребительным в трудах теологов раннего средневековья. Наконец, укажем на "Декреты" болонского монаха Грациана (составлены в 1139-1142 гг.), по которым несколько столетий - вплоть до середины XVI в. - на Западе изучали каноническое право. В них утверждается, что общность благ - установление естественного закона, а разделение благ («мое и чужое») - позитивного закона.
Основатель западного монашества Бенедикт Нурсийский (+512) запретил своим монахам употреблять слово "мое", и велел говорить "наше". Орден цистерианцев, реорганизованный Бернаром Клервосским (+1153) , исповедывал аскетизм и телесный труд; роскошь исключалась. Доминиканцы (основан Домиником (+1221) в нач. XIII в. для борьбы с альбигойцами) провозгласили отсутствие всякой собственности, включая личную.
То же верно и для Августинцев - самого многочисленного ордена (точнее - группы орденов; августинцы - монахи, следующие "уставу бл. Августина"). Так, с XI в. был распространен институт уставных августинских каноников, которые жили коммунами, и Латеранский собор 1059г. предписывал им "иметь общие доходы и вести апостольскую жизнь". У них утаение подарка приравнивалось к воровству.
ТАКОГО РОДА МУРАВЬИНЫЙ КОММУНИЗМ ВЕЛ К ЗАСТОЮ. Полная общность имущества убивала всякий интерес к деятельности и жизни, подавляла важнейший инстинкт состязательности, который живет в человеке и требует от него доказывать свое превосходство тем или иным способом (именно этим занимаются самцы всех видов животных во время брачных турниров).
Христианство нашло выход: первенство достигалось в соревновании аскетизма – т.е. люди самоутверждались не на том, кто больше сожрет, а наоборот – кто сумеет сожрать меньше всех. Эта гениальная социопсихическая находка христианства сформировала резервы для научно-технического прорыва и кадры ученых-подвижников, копировавших в своем безсеребренничестве хорошо знакомые им жития святых.
Однако угроза коммунизма, отмеченная И.Шафаревичем, угроза утраты смысла жизни и смысла деятельности (И.Шафаревич раскрывает её на примерах коммунизма в инкском индейском обществе) все же довлела и над христианской цивилизацией.
Поэтому следующий шаг экономической науки связан с Фомой Аквинским (+1274). Было предложено считать, что «общность имущества» - это не общественная собственность, а наличие частной собственности, но у всех и каждого
Фома, обосновывая необходимость частной собственности, приводит ряд аргументов:
"Человеку позволительно владеть благами на правах собственности. Это даже необходимо для человеческой жизни по трем причинам. Во-первых, каждый человек больше заботится о том, что является его собственностью, чем о том, что принадлежит всем или многим; действительно, в этом случае каждый избегает усилий и предоставляет другим заботу об общем благе. Во-вторых, в управлении благами больше порядка, когда забота о каждой вещи доверена одному человеку, тогда как был бы полный беспорядок, если бы все занимались всем. В-третьих, мир между людьми лучше гарантируется, если каждый довольствуется тем, что имеет; действительно, мы констатируем частые ссоры между теми, кто владеет вещью сообща и нераздельно" (Summa Theologica, 2a-2ae, LXVI, 2).
Владение собственностью формирует социальную структуру общества, приносит человеку радость, позволяет нам давать милостыню (здесь Фома следует за Климентом Александрийским, который первым высказал это соображение). Наконец, частная собственность освящена Десятословием ("не укради").
Но, признавая институт частной собственности, Фома, вопреки римскому праву, подчеркивает не права, а обязанности, возложенные на собственника.
Относительно способов вступления в собственность Аквинат считает негрешными только два: присвоение ничейного и труд. При этом Фома отвергает ростовщичество.
При образовании цены Фома усматривает пять влияющих на нее факторов (натуральная стоимость вещи, затраты на изготовление, полезность вещи, редкость и субъективная привлекательность для покупателя).
По Аквинату, цена может быть: а) справедливая (т.е. природная, без прибыли), б) законная (нормальная рыночная цена) и в) незаконная (спекулятивная, с намерением нажиться за чужой счет). Последнюю он считает недопустимой, а вторую - допустимой, хотя она и дает прибыль торговцу.
Вот с этим, достаточно целостным и адекватным экономическим учением и вступили в борьбу экономисты-атеисты. Именно перипетии этой борьбы и позволяют понять, почему они порой так отчаянно порывали с реальностью и очевидностью в пользу своих отвлеченных схем о труде и стоимости. Порой абсурдные вещи высказывались попросту в полемическом задоре, а легли основанием экономических доктрин и деятельности правительств вплоть до нашего времени.
ЦЕЛЬ БЫЛА: ИЗГНАТЬ БОГА ИЗ ЭКОНОМИКИ РАДИ ПОВЫШЕНИЯ ЕЁ НАУЧНОСТИ. Получилось же наоборот, резкое снижение научной адекватности в дисциплине, потому что огромный и зияющий пробел в анатомии народного хозяйства затянули безмерно растянутым понятием труда.
Например, Маркс, который (по крайней мере, в этой части своих размышлений) по всеобщему мнению собрал и синтезировал всю классическую политэкономию, начинает откровенно чудить, когда пишет в «Капитале»:
«Вещь может быть потребительной стоимостью и не быть стои-мостью. Так бывает, когда ее полезность для человека не опо-средствована трудом. Таковы: воздух, девственные земли, есте¬ственные луга, дикорастущий лес и т. д. Вещь может быть полезной и быть продуктом человеческого труда, но не быть товаром….Часть хлеба, произведенного средневековым крестьянином, отдавалась в виде оброка фео¬далу, часть — в виде десятины попам. Но ни хлеб, отчуждав¬шийся в виде оброка, ни хлеб, отчуждавшийся в виде десятины, не становился товаром вследствие того только, что он произведен для других… Наконец, вещь не может быть стоимостью, не будучи предметом потребления. Если она бесполезна, то и затраченный на нее труд бесполезен, не считается за труд и потому не образует никакой стоимости».
Это какое-то нагромождение нелепостей, связанное с отчаянным желанием ученого выставить Бога за дверь торгово-экономических отношений. Ладно бы, если бы Маркс остановился на воздухе, за который, действительно, (пока) никто не платит. Но ведь он припомнил и землю, и лес – то есть классические рыночные биржевые товары. Ну кто ему поверит, что эти классические, издревле продаваемые товары, не имеют рыночной стоимости только лишь потому, что не произведены трудом? Чем экономически торговец землёй или лесом отличается от торговца зерном или перчатками?
Да и в зерне – трудом ли произведен автогенезис растительных свойств? Трудом ли низведен дождь? Солнечный свет? И в перчатках – трудом ли создано свойство кожи образовываться на скоте?!
Далее, Маркс выводит из сферы рыночного обмена стоимостями оброк феодалу и десятину очень не любимым им «попам». На таком же основании можно тогда заявить, что уплата налогов не является денежными отношениями и не содержит стоимости, поскольку она обязательна и принудительна. А современное ОСАГО – разве можно искать в нем рыночную стоимость, ведь оно же ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ!
Маркс должен был бы понять (и обязательно понял бы, если бы его не ослеплял радикальный атеизм), что ДЕНЬГИ БЫВАЮТ РАЗНЫМИ: бумажными, металлическими, кожаными, деревянными, каменными, наличными и безналичными и т.п. Следовательно, и обязательный оброк следует считать ФОРМОЙ ДЕНЕГ (может быть, титул феодала следует считать формой денег), и права священнослужителей взыскивать десятину – тоже форма денег.
Далее, Маркс зачем-то изымает стоимость у бесполезных вещей. Что он хочет сказать – что бесполезные вещи не продаются и не покупаются? Во-первых, это совсем не так, а во-вторых – здесь не определено само понятие «бесполезности», что полностью расщепляет мысль теоретика.
Политэкономия Маркса оказывается не шагом вперед, а двумя шагами назад рядом с экономикой Фомы Аквинского. В старой, католической экономике труд был священной обязанностью и почетным долгом человека в его радении перед Богом, подателем всех благ. В новой экономике Смита и Маркса труд стал ИСТОЧНИКОМ всех благ. Говорить так – все равно, что говорить: детские каракули детсадовского малыша есть источник конфетки, которую он получает от умиленного папаши…
Фома справедливо указывает, что первый источник богатства и стоимости – ПРИСВОЕНИЕ НИЧЕЙНОГО, и только второй – труд. И мы знаем, что в жизни так и есть, мы это знаем на своем опыте. Трудом ли заработана стоимость всех активов наших олигархов, или все таки присвоением того, что они посчитали в момент развала СССР «ничейным»?
Но – если фундамент всей экономической жизни – присвоение ничейного блага, то придется признать, что источник экономического блага – творец ничейности, Бог, или на худой конец, Природа. Это невыгодно для капиталистов, потому что они привыкли спекулировать понятиями «трудолюбие», «производительность труда», «вы плохо живете, потому что плохо работаете» и т.д. Но это невыгодно и для коммунистов с их атеизмом – слишком много возникает неудобных вопросов при возвращении в экономику «изначально ничейных» благ и товаров.
Но наука ведь безразлична к личным пристрастиям. Она идет за опытом жизни. А он доказывает, что полемический задор экономистов-атеистов XIX-XX веков явно перехлестнул через планку адекватности реальности…
А. Леонидов-Филиппов, специально для НСН «Венед»